Боль была неправильной — резкой, пугающей.
Елена Сергеевна лежала на холодном полу коридора и смотрела на ногу, вывернутую так, как не должно быть.
Телефон ещё хранил тепло ладони.
Минуту назад сын сбросил звонок.
— Мам, я занят.
Даже не «перезвоню». Просто — занят.
Она не успела сказать, что упала. Что не может встать. Что ей страшно.
Муж был в лесу — без связи. Сына рядом не оказалось.
Она набрала подругу. Это было унизительно — просить. Но иначе было нельзя.
Скорая, больница, диагноз — перелом со смещением.
Её спасли чужие люди. Не семья.
Сын приехал позже — в дорогом пальто и с раздражением во взгляде. Он не спрашивал, как она. Он объяснял, почему не мог ответить. Потом начал «решать»: хирурги, палаты, деньги.
Он был эффективен.
И абсолютно глух.
Через несколько дней он предложил пансионат — «ради её безопасности». Говорил спокойно, уверенно, как о выгодной сделке.
В тот момент Елена Сергеевна поняла: сын уже вычеркнул её из жизни. Оставил только пункт «проблема».
Она согласилась. Вежливо.
А потом — позвонила юристу.
Когда муж примчался, она попросила увезти её не домой. Дом больше не был домом.
Они уехали на старую дачу — зимой, в холод, но к себе.
Сын звонил. Писал. Не понимал.
Она не брала трубку.
Через месяцы он приехал сам — похудевший, растерянный, с извинениями. Он хотел прощения.
— Ты был занят, когда был нужен мне, — спокойно сказала она. — Теперь я тоже занята.
Это не была месть.
Это было равновесие.
Елена Сергеевна сидела на террасе, укутанная пледом, и смотрела на сад.
Нога болела — честно, по-настоящему.
Но та, другая боль, ушла.
