Марина поняла, что разговор зашёл слишком далеко, когда Игорь буднично сказал, что собирается оформить завещание. Слишком спокойно — словно речь шла не о будущем детей, а о смене тарифов на интернет.
— Квартиру и бизнес оставлю сыновьям, — пояснил он. — А Вере… ну, она девочка. Выйдет замуж, муж позаботится.
Марина сначала даже не нашла слов. Потом спросила тихо:
— То есть нашей дочери — ничего?
Игорь искренне не понял возмущения. Он говорил о традициях, о мужской ответственности, о том, что сыновья от первого брака «и так пострадали». В его логике всё было стройно. В её — разрушительно.
Марина напомнила, как строился этот «его» бизнес: с деньгами её отца, с её отказом от карьеры, с её бессонными ночами над документами. Напомнила, что сыновья давно взрослые и обеспеченные, а Вере всего тринадцать — и именно ей важна опора, а не абстрактная надежда на будущего мужа.
— Ты делишь детей на главных и второстепенных, — сказала она. — Просто потому, что она девочка.
Игорь вспылил, потом замкнулся. Он говорил о вине перед сыновьями, о прошлом браке, о страхе быть плохим отцом. И не замечал главного — что прямо сейчас становится таким отцом для дочери.
— Я люблю Веру, — повторял он.
— Любовь — это не слова, — ответила Марина. — Это поступки. А твой поступок говорит: у неё нет права на своё.
Она напомнила ему о его матери, оставшейся без жилья после смерти мужа. О том, как легко лишить женщину опоры, прикрываясь «правильным порядком вещей».
Разговор закончился без решения. Но Марина сказала главное:
— Я не соглашусь. Либо все дети равны, либо никакого завещания не будет.
Игорь молчал. А Марина уже понимала: дело не только в наследстве.
Дело в том, кем он считает женщину — партнёром или временным приложением к мужчине.
И если он этого не осознает, под угрозой окажется не имущество.
Под угрозой окажется их семья.
