Писк кассы резанул по нервам. Лариса сжимала ручку тележки и смотрела на ленту: икра, креветки, коньяк, колбасы. Ни хлеба, ни молока. Не еда — демонстрация статуса.
Вадим стоял рядом, уверенный, расслабленный. Деньги — её, привычка — его. Семь лет без работы, зато с идеей, что «жена должна». Особенно ради его матери. Мать — святое. Лариса — ресурс.
Раньше она злилась. Сегодня — нет. Внутри было пусто и холодно. Три дня назад она подписала заявление на развод и узнала главное: квартира — только её. Дарственная. Не «их».
— Триста сорок пять, — сказала кассирша.
Вадим молча посмотрел на Ларису. Кошелька у него не было никогда.
Он вдруг схватил ещё банку икры.
— И это.
— Нет, — спокойно сказала Лариса.
Он не сразу понял.
— Что?
— Икру не берём. Положи обратно.
Тишина стала вязкой. Лицо Вадима налилось злостью.
— Это для мамы!
— Денег нет. Оплачивай то, что уже пробили.
В машине он взорвался.
— Моя мать будет есть икру, а ты — макароны!
И в этот момент всё стало ясно. Не обидно — противно. Это и был их брак. Иерархия. Он и мать — наверху. Она — снизу.
Лариса молча отстегнула ремень и вышла.
— Вернись! — орал он, хватая её за руку.
— Ты испачкаешь рубашку. Ту, что я купила, — сказала она.
Он ослабил хватку. Этого хватило.
— Я тебе больше ничего не должна.
Она ушла. Не побежала — пошла. К автобусу. К подруге. К себе.
Через три дня Вадим получил повестку. Узнал, что квартира не «наша». Что карты заблокированы. Что банкомат закрылся.
Он кричал, умолял, угрожал. Бесполезно.
Через неделю он вывозил вещи. Молча. Без взгляда.
Вечером Лариса сварила пасту. С хорошей рыбой. Налила вина. Села у окна.
Макароны оказались вкусными.
Особенно без него.
