— Куда нам третий ребёнок?! Нам бы двоих поднять, а тебе в сорок с лишним снова рожать приспичило! Чтобы этого ребёнка в доме не было!
Иван кричал так, что Валентина только молча держалась за живот и плакала. Старшая дочь, Татьяна, стояла рядом с холодным лицом: ей казалось, что ещё одна сестра отнимет у неё будущее. И только пятнадцатилетняя Люба шепнула матери:
— Мам, не бойся. Я помогу.
Когда родилась девочка, Иван буркнул лишь:
— Опять девка…
Но имя всё же дал сам — Ганна.
Через несколько дней Валентине стало плохо. Она потеряла сознание прямо на кухне, и до больницы её не довезли. После похорон дом будто осиротел дважды.
Плач новорождённой доносился от соседки, которая временно забрала малышку к себе. Иван сидел во дворе, глядя в землю, и повторял одно:
— Из-за неё Вали нет…
Через несколько дней он сказал, что не хочет видеть ребёнка и потом сдаст его в детдом. Люба закричала, будто ударили её саму:
— Это же мамина последняя кровинка! В чём она виновата?!
Но Иван будто оглох.
Соседка подержала Ганну у себя месяц, потом честно сказала, что больше не справляется. И тогда Люба принесла сестру домой. С того дня её детство закончилось. Она сама кормила малышку, стирала, укачивала ночами, носила на руках, когда та плакала. Татьяна только морщилась:
— Убери её. Она мне маму напоминает.
Через год Иван собрал дочерей и сказал, что уходит к другой женщине — Нине. Обещал присылать деньги и оставить вместо себя бабу Зину, свою мать.
— Ты не уходишь, — тихо сказала Люба. — Ты просто сбегаешь.
Иван ничего не ответил.
Баба Зина приехала и сразу поняла, как тяжело живётся девочкам. Люба тянула дом и ребёнка почти одна. Старушка терпела полгода, а потом поехала к Ивану.
Нина встретила её с тревогой. Оказалось, она знала всё и не раз просила Ивана забрать Ганну к ним. Более того — она сама не могла иметь детей и готова была растить девочку как родную. Но Иван даже слушать не хотел.
Тогда баба Зина сказала жёстко:
— Либо он возвращается к своим детям, либо не будет у вас никакого счастья. На таком горе семью не строят.
В тот же вечер Нина выставила Ивана за дверь.
— Без дочери не возвращайся, — сказала она. — Мне не нужен мужчина, который бросил собственную кровь.
Ночью Иван пришёл в старый дом. Дверь открыла баба Зина и только бросила:
— Что, выгнали?
Он вошёл в комнату и замер. За столом, уронив голову на руки, спала Люба. Рядом в кроватке лежала Ганна. Девочка проснулась, увидела отца и испуганно прижалась не к нему, а к Любе.
И именно в этот миг Иван впервые по-настоящему понял, что натворил.
Он сел на табурет и заплакал — тяжело, по-мужски беспомощно.
— Простите меня… — выдавил он.
Сразу ничего не изменилось. Ганна его боялась. Люба не верила ни одному слову. Но Иван больше не ушёл. Колол дрова, носил воду, чинил дом, вставал по ночам, если малышка плакала. Молчаливо терпел её страх и своё чувство вины.
Прошли месяцы. Однажды Ганна, уже научившаяся ходить, подошла к нему, ухватилась за штанину и тихо сказала:
— Папа.
Иван застыл, будто его ударило током. Баба Зина перекрестилась, а Люба отвернулась, чтобы скрыть слёзы.
С этого дня дом начал оживать.
Татьяна уехала учиться в город, но перед отъездом всё же подошла к сестре, долго посмотрела на неё и тихо сказала:
— Прости меня, маленькая.
Позже в их жизнь снова вошла и Нина — уже не как чужая женщина, а как человек, который заставил Ивана вспомнить, что он отец. Она помогала девочкам и со временем стала для Ганны близким человеком.
А ещё через несколько лет, в день памяти Валентины, вся семья собралась за столом. Ганна посмотрела на фотографию на стене и спросила:
— Это мама?
Иван долго молчал, а потом ответил:
— Да. И если бы не она, я бы так и не понял, каким страшным человеком стал.
Он почти потерял всех своих дочерей. Но именно та девочка, которую он когда-то хотел оттолкнуть, вернула его домой.
Иногда человек приходит в себя слишком поздно. Но если он всё же находит в себе силы остаться и исправлять, семья может выжить даже после самой страшной боли.
