Олег вытаскивал снимки из пыльной коробки, которая давно пылилась на антресолях. Он нашел одну из старых фотографий и засмеялся.
— Господи, какая ты тут страшная.
Смех был громким, но пустым. Он не был злобным, но не ироничным. Он был… механическим. Как будто он смеялся не человек, а пустой автомат, констатирующий факт.
Лена вздрогнула, но не подняла глаза. Она продолжала перебирать старые квитанции, поглощенная делом. Этот смех был ей знаком. Она не была обижена. Просто… устала. От всего.
— Правда, посмотри, — сказал Олег, помахав в воздухе выцветшей картой. — Что у тебя с волосами?
Лена наконец подняла взгляд. Ей было девятнадцать. Свитер с оленями, который связала мама, неуклюжая химия, сделанная в дешевой парикмахерской. Она стояла на фоне облезлого подъезда, и она помнила тот день. Тогда она гордилась этим свитером.
— Отдай, — сказала она тихо.
— Да ладно тебе, Лен, чего ты переживаешь? Просто забавно. Сейчас, конечно, ты совсем другая, — сказал Олег, скидывая фотографию на диван.
Снимок упал лицом вверх, прямо на стопку других фотографий, и Лена снова взглянула на девятнадцатилетнюю себя. Он не заметил, что под фотографией лежит что-то другое. Лена тоже заметила это, но молчала.
Олег копался в коробке дальше, вытаскивая вещи, чтобы снова посмеяться. Ему было все равно, что она делала, ему интересовала только его собственная реплика. Он выудил ее студенческий значок, старый конспект.
— «Лучшая студентка потока». Ты носила это? Боже, как позорно!
Лена ничего не ответила.
— А это что? — с отвращением поднял он старую тетрадь с конспектами. — «Теория относительности». Ты пыталась в этом разобраться?
Его смех был пустым и снова раскатился по комнате.
Лена медленно потянулась к снимку, который он только что бросил на диван. Пальцы наткнулись на нечто более плотное. Она вытащила еще одну фотографию.
Олег не заметил.
Лена быстро накрыла «страшную» фотографию ладонью, скрывая под ней другую, которую не было видно. Она почувствовала, как что-то щелкнуло в ее груди. Это был тот самый момент. Ее дыхание перехватило.
Тот снимок был другим. Совсем другим. Согнутым пополам, чтобы поместиться в обычный конверт. Но его край был аккуратно завернут, и Лена точно знала, что это было не из девяностых.
Олег все болтал о рыбалке, про Петровича, не замечая ничего вокруг. Но Лена уже смотрела на снимок, который держала в руках. Она осторожно сдвинула его, открывая часть изображения.
На нем было много солнца, клетчатый плед. И она. Смеющаяся, с глазами, полными жизни. Совсем другая. Без свитера с оленями и всей той нелепости, которую она наделяла своим образом тогда.
На этом снимке она была живая. Настоящая. И она смеялась так, что видно было пломбу на дальнем зубе.
Рядом с ней была мужская рука, которая просто держала ее ладонь.
Лена перевернула снимок.
«Кирилл», — было написано на обратной стороне. Семь лет назад.
Это был тот самый момент, когда он подарил ей этот снимок. Написал короткую фразу: «Ты настоящая».
А потом, когда все закончилось, она убрала его. Прямо в самую дальнюю коробку. Спрятала от Олега. И от себя.
Она уже знала, что она «сейчас совсем другая».
Олег продолжал рассказывать о рыбалке, когда Лена спрятала фотографию, а потом встала, чтобы выйти из комнаты.
— Я… заварю нам чай, — сказала она, пытаясь сделать шаг.
— Не надо, я скоро уезжаю. Лучше заканчивай тут. Бардак невыносимый, — заявил Олег, не обращая внимания на всю эту мусорную кучу, которая была частью ее жизни.
Лена молчала, но внутри все кипело. Олег не предлагал помощь. Он пришел не для того, чтобы помочь ей убрать. Он пришел судить.
— И кассеты не выбрасывай, — крикнул он, удаляясь. — Там классика!
Она осталась одна. Руки тряслись, но она ничего не сделала. Просто села, взяла фотографию и спрятала ее в коробке.
Но когда она вернулась, она понимала, что все меняется.
Фотография, согнутая, развернутая, будет с ней. И она больше не спрячется.
Когда он вернется, она уже будет другой.
Она будет жить.
