Галина Михайловна швырнула чемодан на порог нашего светлого дома так, будто владела им по праву рождения. Три года назад она выставила нас с Андреем из своей элитной квартиры, презирая меня за то, что я «девица из райцентра», недостойная их «профессорской» фамилии. Мы ушли тихо, начали с нуля и построили свое счастье без её советов и упреков.
Но теперь она стояла на нашем пороге в дорогом пальто, уверенная, что её снова обязаны принять.
— Ну вот, — сухо бросила она, оглядывая двор. — Пожили отдельно, хватит. Я приехала. Скажи Андрею, что я его простила. И приготовь мне комнату.
Она уже открыла рот, чтобы отдать очередной приказ, как вдруг в прихожую выбежал наш трехлетний сын. Медовый вихор волос, сонные глаза и искренняя детская улыбка.
Галина Михайловна замерла. Её лицо, привыкшее к надменности, внезапно исказилось от шока. Рука, державшая ручку чемодана, безвольно разжалась, и багаж с глухим звуком ударился о плитку. Она смотрела на мальчика с таким выражением, будто увидела призрака.
— Артем? — прошептала она, назвав имя, которое носил её первый, официально «незаконнорожденный» и никогда не признанный ею ребенок — брат Андрея, которого она бросила в роддоме десятки лет назад.
Наш сын был точной копией того самого Артема. Галина Михайловна осознала, что её собственная жестокость прошлого вернулась к ней бумерангом через годы: невестка, которую она презирала, подарила ей внука, ставшего живым напоминанием о её самом страшном грехе. Она не смогла вымолвить ни слова, развернулась и, шатаясь, побрела прочь от нашего дома, навсегда исчезнув из наших жизней, оставив нас в покое, который мы заслужили.
